Перейти к содержимому

Theme© by Fisana
 




Фотография

Николай Трох - фотограф от бога

вначале наткнулся на эту фотографию

Изображение\

потом на эту

Изображение

потом погуглил

http://trokh.label.net.ua/photo.html
Отношение к фотографии сильно изменилось. На фоне тотальной потери веры в любые непрагматические ценности аскетическое служение творчеству в целом воспринимается как проявление шизофрении, форма безумия. Социальная ситуация тиранически превращает мастеров в грубых ремесленников.
Занимаясь временами ради хлеба насущного абсолютно неинтересными редакционными заданиями, чувствую это и на себе. Типичная ситуация: двадцать фотографов снимают какое-то событие с одной точки для двадцати разных изданий. Газеты, в итоге, беспристрастно отражают этот культ фотопрагматики. Снимки можно демонстрировать как иллюстрацию коллективной безличности.
Смириться с миром, который нас сегодня окружает, я не могу. Привыкнуть к будничным изменам, махровой, маниакальной зависти. Главное же — к отступничеству от собственных взглядов и идеалов под «давлением обстоятельств». Трудные времена — не основание для кардинального изменения жизненных принципов. Квартировать совесть — смерть художника. Природное состояние для него — бунт. Перманентный бунт. Не стать конформистом, не уравняться с толпой. Многие мои коллеги, почувствовав запах денег, ринулись в рекламную фотографию. Мало того, что она создает искривленную, вымышленную, иллюзорную картину мира, в ней есть и элемент фашизма, дискриминации тех людей, чьи формы не отвечают стандартам топ-моделей. Если я это осознаю, должен создавать антирекламную фотографию, как можно правдивее фиксировать реальность в ее негероическом, непоказном проявлении, изображать, если хотите, ординарных людей.
Один мой друг недавно разорвал на куски подаренную ему фотографию, из старой моей серии — «Школьницы». Он говорит, что этот снимок пробуждал в нем воспоминания о временах, когда он был счастлив. На самом же деле, он стремится истребить память о себе. Так проявляется сегодня трагедия. Обыденно, тоскливо.
«Когда я смотрю на твои снимки, я не хочу жить», — услышал я недавно от одного коллеги. Я думаю, такое суждение — факт моральной глухоты. Анатомируя в некоторых своих работах насилие, агрессию, жестокость, я не возвеличиваю, а разоблачаю их. Да, я стремлюсь вызывать у зрителя отвращение к тому, что кажется мне в жизни мерзким, вульгарным. Мой метод можно бы было определить как утверждение нормы, красоты, гуманности от противного. Предмет изображения для меня — то, что возмущает, вызывает душевный дискомфорт, отчаяние. Грязь, глупость, тщеславие мира. Вообще, если серьезно занимаешься фотографией, то постоянно смотришь на мир как бы сквозь видоискатель фотоаппарата. Даже без камеры ты постоянно видишь множество ситуаций, содержащих в себе готовые, законченные художественные сюжеты. Документальные, но в то же время абсурдные, сюрреалистические или маньеристские. Даже для постановочных, смоделированных снимков первичным остается именно непосредственный жизненный импульс. Впрочем, «ставя кадр», я не ставлю перед собой цель воспроизвести ситуацию, которую не довелось «поймать» в жизни. Это документальные изображения подсознательных, тайных желаний, скрытых страстей, микроисследования чувственных и психологических моментов, которые человек запрещает себе проявлять открыто.
Я смотрю на жизнь, как на театр, в котором актеры постоянно импровизируют свои роли. Сегодня в обществе четко определились две контрастные группы, между которыми — бездна. Разделяет же эти группы совсем не материальный достаток. Просто большая часть населения — мимикрировала, окунулась в исключительно материальные заботы, потеряла какие-либо метафизические ориентиры и бессмысленно выполняет деспотический ритуал будней. Но есть другие индивидуумы. Окружающий ужас они приняли как данность, но желают жить по собственным правилам. Они не боятся быть самими собой — казаться странными или некрасивыми, смело выражать свои чувства, безоглядно радоваться, когда весело на сердце, и не демонстрировать притворно-счастливые гримасы, когда им грустно. Я, хоть это и может показаться парадоксальным, все-таки адресую свои работы первой, «зомбированной», группе. Я надеюсь, что мои снимки могут заставить их «расслабиться», проломить панцирь их зависимых, детерминированных представлений и сформированных обществом привычек, снимут с их глаз пеленубанальности. Возможно, им повезет увидеть театр жизни, и они начнут смело играть роли, данные им природой, судьбой, а не будут ожидать суфлера, подсказывающего им текст, или режиссера, который расчертит им мизансцены.

Изображение

Фотография

"Гениально в каждом кадре. Смотреть нельзя. Никому."

http://users.livejou...ts_/695285.html



Решил, что грядущее шестидесятилетие со дня смерти Сталина - хороший повод, наконец, преодолеть себя и посмотреть фильм "Хрусталев, машину". Впечатлений и ощущений много, из которых далеко не последнее - выдох "я это пережил".

Сегодня испытываю состояние сравнимое с похмельем - впрочем, я был к этому готов - меня предупреждали. Вообще-то я терпеть не могу любых спойлеров, даже если это касается фильмов, где сюжет практически не важен. На этот раз я очень рад, что волей-неволей набрал за все эти годы некоторую информацию - знал, конечно, и о кошмарной сцене изнасилования зеками героя, знал и о том, что мучительно пытаться найти связь сцен и разобраться во всех диалогах - не стоит, по крайней мере во время первого просмотра. Все это подпортило эффект непосредственного контакта с художественным произведением, но помогло мне посмотреть фильм от начала до конца.

Юрий Васильев недавно высказался об этом фильме так: "Гениально в каждом кадре. Смотреть нельзя. Никому."

Это очень точно сказано в том смысле, что рекомендовать этот фильм кому-либо - невозможно. Как невозможно рекомендовать экскурсию в Освенцим. Да, сравнение неправомочно. Но фильм тоже может поранить всерьез. Потому что воссоздает реальность, в которой жить нельзя, и из которой мы все родом. Рекомендовать нельзя, но посмотреть каждому живущему в России - стоит. Наверное. Все-таки. Рано или поздно. Осознавая, что к просмотру надо быть морально готовым.

Каждый должен сам решиться на этот фильм.

В письменном виде сталинскую эпоху выразили, к счастью, многие. Есть мемуары, есть художественная литература. Визуальный образ оставил, кажется, один Герман. Предчувствие - в "Лапшине", апофеоз и агонию - в "Хрусталеве". Важно, что это успел сделать человек, зафиксировавший эти годы цепкими воспоминаниями детства и сознательного отрочества. Непосредственный участник. Важно, что эмоциональную правдивость успели подтвердить современники.

Как это так получилось, спросил я, что ленинградский мальчик из благополучной писательской семьи сумел угадать ощущения другого мальчика, москвича, моложе его лет на десять, в те самые мартовские дни 53-го года, снятые им в "Хрусталеве". Как это он так сумел увидеть московские тусклые фонари, дворы и сугробы моего детства? Как удалось ему увидеть эти фонари и сугробы с небольшой высоты маленького московского близорукого мальчика в вытертой цигейковой шубке и заледеневших варежках, то есть меня? Откуда он знает об этом коммунальном скученном надышанном тепле? Где он мог слышать это постоянно взвинченное, но все равно счастливое для ребенка кухонное многоголосье? Где он видел эту жизнь, состоящую из бестолковой и бесформенной толкотни, суетливой беготни и судорожных завихрений пара, в которых, между тем, волей большого художника тихой, но властной нотой обозначались четкий ритм и безукоризненный порядок? (Лев Рубинштейн)

Все черно-белое с едва уловимой желтизной, но не потому, что пленка такая, а потому что таким все и было, так и запомнилось. Февраль, метель, тусклая лампочка, пар, коридоры, непреходящее мучительство, источник коего неясен. Я помню пятидесятые годы,- это мое младенчество и мелко-раннее детство,- и клянусь под присягой, что они были именнотакого цвета. Есть, говорят, такие отвары, испив которых, вспоминаешь то, чего и не хочешь вспоминать, то, что лежало глубоко, на деревянном днище памяти, заваленное сверху обломками поздних, взрослых лет. Глотнув, я уже не разберу, где Герман и где мои, всплывшие со дна, коряги. (Татьяна Толстая**)

Было необходимо сохранить эту атмосферу визуально и эмоционально, что во многом возможно лишь средствами кино. Иначе - навсегда дыра, провал, ведь неофициозных документальных съемок не осталось. Счастье, что Герман это сделал, что теперь это сохранится и не пропадет.

В этом крайне многослойном и трудном фильме поразительно почти все. Особенно, каким-то образом воссозданное и зафиксированное всепроникающее радиоактивное поле страха, униженности, беспомощности, жестокости, подавленной истерики. Имя Сталина звучит за весь фильм, кажется, один раз - его не упоминают вообще от греха: как в языческих поверьях, чтобы не накликать зло нельзя называть его по имени. Главный творец и удержатель кошмара, владеющего страной, напоминает о своем присутствии, возникая в виде статуй. А когда, наконец, мы его видим, - оказывается парализованным, обгадившимся стариком, таким мелким по сравнению с масштабами творимого зла, таким визуально второстепенным, третьестепенным... Невозможно, немыслимо поверить, что это все - ОН. И генерал Кленский, которого притаскивают лечить Сталина, сначала просто его не узнает, не допускает мысли, что всемогущее злое божество может быть жалким, немощным, дурно пахнущим, существующим в таком же дерьме, как и все. После фильма я подумал: почему же Герман, скрупулезнейше воссоздававший каждую мелочь эпохи, не смог - явно даже не попытался подобрать актера похожего на Берию? И тут же понял: именно для того, чтобы зрителю, как главному герою, было до момента прозрения непонятно кто это. Для того, чтобы мы его до времени не узнали, смотрели на него глазами Кленского. Один из множества гениальных приемов и штрихов, из которых состоит фильм.

Но все же главным потрясением стали кадры и эпизоды, которые вызвали ощущение де жа вю - моменты, когда понимаешь, нет, знаешь, что это было именно так, и не иначе. Как будто смутно помнишь, хотя помнить никак не можешь. Генетическая память? Есть ли она? Или это накопленное смутное представление-знание о времени из тех обрывков быта, что еще застал в детстве - когда жил в одной квартире с полусумасшедшей старухой - дальней родственницей, когда двери собственной старой комнаты были покрашены такой же белой масляной краской, которая вдруг узнается в фильме, когда бабушка вдруг пугается твоих слов и шепчет, что за стенкой живет бывший стукач?

Черная машина, снег, пустая улица, тусклое освещение, сталинская высотка. Несовременно одетые дети около массивных дверей, один оттаскивает другого: туда нельзя! Откуда я, родившийся в 81-м, это знаю? Где я это видел? Почему мне это близко? Почему меня тянет в этот кошмар? Нет ответа.

Посмотрите фильм из-за этого - вдруг отзовется. Не смотрите из-за другого - будет физически плохо.
В общем, решать вам. Но я предупреждал.

** пользуясь случаем всем очень рекомендую два замечательных эссе Толстой про "Хрусталева" - "Сахар и пар. Последняя зима" и "Пар в коридорах: бесконечная жалость"


...И помните: "Гениально в каждом кадре. Смотреть нельзя. Никому." - это действительно так.

Фотография

Невозможные цвета

Мир цвета и его история - тема почти неизученная и очень сложная. Считается, что такого предмета нет и не может быть - раз это субъективное качество, то - предмет иллюзий и мнений, игры случая. Однако оставим тех, кто не видит цвета, их судьбе - зато у нас есть неизученная реальность. Всё, что мы знаем - отдельные фрагменты, картина пока не складывается - тем более интересно угадать, чем это будет. Можно сидеть и наблюдать, что происходит в неоткрытом мире цвета.

Изображение

В этом "случайном" цветном мире есть запреты и есть "каждому понятные" вещи, и обычно к этому миру подходят со стороны моды.

Можно заметить, что невозможные сочетания цветов, те, которые нельзя носить вместе, меняются со временем даже внутри одного общества, одной цивилизации. Что говорить о разных - мы почти ничего об этом не знаем, а самая документированная история - европейская - показывает, как всё меняется. В Срeдние века самым обычным было сочетание красного с зеленым, и это было сочетание цветов близких и гармонирующих, слабо контрастных. Для нас это очень яркое, кричащее, дисгармоничное, смелое сочетание.

Для Средних веков сочетание желтого и зеленого было диким, сумасшедшим, обозначало нечто опасное, дьявольское и преступное. Для нас это сочетание сравнительно слабо контрастно. Для 18 века сине-зеленое сочетание было цветом дураков, то есть приличные люди замечали сильную контрастность сочетания, которое для людей другой (низкой) культуры было гармоничным и слабоконтрастным. Кстати, сейчас, похоже, цвет дураков перестал быть таковым - это стало слабоконтрастным сочетанием и ничего особенного о носителе не говорит. Сложилось это так, что растительные красители - самые дешевые и доступные - давали блеклые голубые и зеленые оттенки, так что одежда крестьян на протяжении веков была блеклой сине-зеленой - и у более богатых и обладающих высокой культурой слоев общества возникло представление о цвете дураков.

остальное здесь http://ivanov-petrov...om/1791442.html

Фотография

тяжело не согласится)

тяжело не согласится) http://kan-kendarat....com/188512.html

Филологи всегда были , прости Господи, глуповаты
Про заявление учёного советафилфака МГУ.

Рассердилась, дойдя вот до этого, полного дури, пассажа:

Б) Понимание того, что управление общественным сознанием осуществляется тем легче, чем ниже уровень образования.

Экая мышиная глупость! Чем ниже образование, тем больше в человеке незыблемых истин, тем больше для него ясных и понятных вещей. И хрен ты его с них сдвинешь! Заставить его поменять свои убеждекния практически невозможно.

Иное дело образованщина, начитавшаяся Кафки, Пруста и знающая, "что ничего не знает". Нет желаннее объекта для манипулятора.
Здесь мозги уже так расшатаны, что, имея должную сноровку, вертеть их можно в любую сторону.
Именно поэтому интеллигенция всегда была редкая дура.



Copyright © 2018 Tvorchestvo.kg